- А что вечное? Душа? Мысль?

- Это субстанции неуловимые. Я привык видеть все воплощенным. Вечным все становится лишь тогда, когда одевается в красоту.

- А бог? - почти испуганно спросила Роксолана. И тихо добавила: - А дьявол?

- Ни боги, ни дьяволы не вечны, вечен только человек на земле, хотя он и смертен, - спокойно промолвил художник. Сказал без страха, так, будто провидел сквозь годы и знал, что переживет всех: несколько венецианских дожей и римских пап, императора Карла и четырех французских королей, пятерых турецких султанов и эту молодую, похожую на тоненькую девчушку султаншу, потому что сам умрет только в день своего столетнего юбилея, оставив после себя множество бессмертных творений.

- Ваши слова противоречивы. Как может быть вечным то, что умирает?

- Умирает человек, но живет красота. Красота природы. Красота женщины. Красота творения. Если от меня останется для потомков хотя бы один удар кисти о полотно, то будет он посвящен женской красоте.

Впервые за все время их беседы загорелся взгляд у старого человека, и огонь его глаз был таким, что обжигал всю душу Роксоланы.

- Но сюда вы прибыли, чтобы нарисовать султана.

- И султаншу, - улыбнулся художник.

- Я еще не думала над этим. Моя вечность не во мне, а в моих детях.

- Я буду просить разрешения написать также вашу дочь.

- Только Михримах? А сыновей?

Художник не ответил. Снова спрятался за спокойное равнодушие. Роксолане почему-то захотелось поверить в это спокойствие. Может, в самом деле этот человек подарит величие и вечность хотя бы на то время, пока будет присутствовать здесь и рисовать султана, ее и маленькую Михримах.