Кавалерист приближался к родным местам, где прожил свои юные годы, а это настраивало на сентиментальный лад.

Вдруг Теодору подумалось: «Я-то зачем во все это влез?

Зачем, какого черта, какого дьявола? Зачем я послушался Марк-Антуана? Разве это моё ремесло? Конечно, я стал сомневаться в себе, но все же, все же!» Само собой разумеется, и отец толкнул его на этот шаг. Сам Тео только забавлялся-портные, оружейники, да ещё с такой посадкой, да ещё такие лошади… А теперь тяни лямку, как грузчик: ну что ему Бурбоны? Ведь ему следовало бы стать солдатом ещё в 1810 году. Тогда люди шли, чтобы сражаться… То была великая эпоха, эпоха победоносная.

Как убеждал Теодора его друг Дьёдонне пойти Б императорский эскорт! Теодор тогда и слушать его не хотел. Он ненавидел войну.

Сражаться, ему… да во имя чего? Родина-она была тут, с тобой, а вовсе не в Австрии или в России. С лёгкой руки отца он привык смотреть на императора как на республиканца, а Республика… Дьёдонне был республиканцем. Это уж у них фамильное.

Вс„ слова, одни слова. В Париже находилось все, что влекло его, удерживало… Для людей такого склада, как он, все происходит только в Париже.

У него болезненно защемило сердце: он вспомнил свою раннюю юность, напрасный свой энтузиазм, разбитые чаяния…

вспомнил все, что он бросил, разуверившись в себе. Вот где, быть может, она, причина его бездумного легкомыслия, этой тяги к щегольству, побрякушкам, страсть к лошадям, вот откуда «Quo ruit et lethum…» — его собственный девиз! Он пересёк улицу Аржантейль; здесь, на другом её конце, как раз все и случилось.

Когда в одиннадцатом году отец предложил Теодору нанять вместо него рекрута, сын счёл это более чем естественным. Он вытащил несчастливый номер. Ему вовсе не улыбалось уезжать, и поэтому он сказал «да».