Сулла смотрел на них, словно сквозь стекло, словно они были бесплотные, и чувств никаких не выказывал. Просто воспринимал их, как мокриц, заползших в эту славную палатку в Ноле. Даже не пригласил присесть. А сам развалился в жестком кресле, нарочито вытянул ноги.

– Долго мы будем молчать? – сказал Фронтан.

Сулла улыбнулся:

– Это надо спросить у них, – и кивнул в сторону трибунов, изображавших две статуи. Казалось, они не обращали внимания на унижение, которому подверглись столь явственным образом. Они сохраняли достоинство, присущее римским высшим магистратам: помесь чванливости и врожденной гордости.

– Мы готовы, – сказал Лабиен и присел на свободную скамью. Его примеру последовал Регул. Оба трибуна были серьезны, даже слишком. Чувствовалось, что прибыли они со слишком важной миссией. И важной и ответственной. Поэтому не смеют они опускаться до мелочной обиды, до личной неприязни. Пусть этим, если угодно, занимаются мятежники из лагеря в Ноле. Они же уполномочены самим Марием и сенатом. Вот кто они такие!

– Кто же из вас будет говорить? – спросил равнодушно Сулла.

– Я, – ответил Лабиен.

– Так мы тебя слушаем.

– Мы уполномочены великим Марием и римским сенатом…

Сулла прервал его:

– Кем? Кем?!

– Марием и римским сенатом, – повторил Лабиен очень сдержанно.

– Позвольте! – Сулла обвел взглядом своих военачальников. – А кто такой Марий?

– Марий? – Лабиен сделал паузу. – Гай Марий, не раз и не два раза избиравшийся консулом.

– А, – сказал Сулла безразличным тоном, – значит, тот самый Марий. А то развелось в последнее время всяких мариев, сульпициев и прочего сброда. Ну что ж, Марий так Марий – продолжай.