– Ну пошли! – сказал Даниил и, подхватив под руки брата, повел его в едальню.

По русскому обычаю, осушили кубки. Закусив, Даниил, глядя веселыми глазами на братца, сказал:

– А я в Рим еду.

– В Рим? Ты?

Тот кивнул.

– С чего бы то?

– Пока ты там смотрел бои кулачные, папа прислал ко мне своего монаха Алексея.

– Чего же хочет Иннокентий?

– Ну! – Даниил поднял кубок.

Он пил долго, не торопясь. Закончив питье, вытер рукой усы и бороду. Взял малосоленую севрюжку, посмотрел на нее и разорвал пополам.

– Держи! – и подал половину.

Они посмаковали рыбину. Затем Василько сказал:

– Ты мне не ответил, чего же хочет Иннокентий.

– А! – махнул рукой Даниил, – все, что хотел раньше – принять в свое лоно.

– Да, – покачал головой брат, – настырен папа.

– А что ему не настырничать? Он спит и видит Русь подгрести под себя. Где он еще возьмет таких соболей, мед. Будет откуда для своих походов воинов черпать.

– Так на кой он тебе сдался?

Даниил встал с сидельца, подошел к окну. На дворе незаметно подкрадывалась осень. Кое-где стала золотиться листва. Холодный ветер, проникавший с улицы, крутил у ограды опавшую листву. Он вернулся на свое место, тяжело вздохнул, почему-то посмотрел на иконостас.

– Обещает издать свою буллу и объявить Крестовый поход на мусульман – так рассказал мне его нунций. Ради этого я готов на все. Ты знаешь, когда я стоял на развалинах Козельска, у меня так трепетало сердце, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Какие люди там жили! Святые! И они отдали свои жизни, чтобы сказать нам, живым: «Любите свою землю, берегите ее!» И не успокоится мое сердце до тех пор, пока на этой земле будет господствовать татарская нечисть! Вот поэтому я еду в Рим. Только, брат, об этом никто не должен знать.

И вновь взялся за кувшин.

– Об этом меня и предупреждать не надо. Только охрану возьми, – Василий поднял кубок. – За твой удачный поход!