Вот Колька слышит тоненький пересвист и как будто видит щегла. Рядом с сарайчиком сидит щегол на старой акации и смотрит на солнышко черными бусинками — хочет на глаз время определить. Ударил клювом по крылышку, встряхнулся, и на землю неслышно полетело теплое перышко — только какое, не сразу поймешь в полусне: то ли серое перышко, то ли желтое-прежелтое…

А вот сухо трещат тонкие ветки — это бабушка ломает сушнячок на подтопку. Положила его поверх соломы, чиркнула спичкой, и от печки во дворе поплыл в росном воздухе дымок — негустой, некрепкий, как будто ненастоящий…

Потом слышится шорох — тугой шорох и уверенный, — а дверь сарая поскрипывает тихонечко. Красногрудый петух протискивается в сарайчик между дверью и притолокой. Тукает костяными шпорами по плотному земляному полу, шебаршится и кричит негромко, но повелительно, и вслед за ним уже бегут по сарайчику куры.

И почти тут же дверь в сарайчике распахивается шире.

— Ишь, наскликал сколько! — ворчит бабушка, замахиваясь на петуха сухой ладошкой. — Кыш отсюда — поспать не дадите!..

Колька снова мягко проваливается в сон, а когда просыпается, слышит рядом с сараем голоса:

— А ты алычового хочешь сварить, детка?..

Это — бабушкин.

— Ну да, Сергеевна, для Валика. Он алычовое любит…

Это голос тети Тони, соседки Богатыревых. Она уже пожилая, только бабушка Сергеевна и может называть ее деткой.

Они разговаривают о таганках, о салициловой кислоте, которую надо класть в варенье, чтобы оно не скисало, а потом тетя Тоня вздыхает грустно, и Кольке отчетливо видится ее лицо: седые волосы, под глазами — морщинки, родинка на подбородке.

— Я, Сергеевна, так расстроилась с утра, — говорит тетя Тоня. — Помните, георгины — самые лучшие? Так вот обломали их нынче ночью. Думала, дети в отпуск приедут — порадую. Нет, обломали…