Дима, с тех пор как в школе, сталь важничать и уже не с прежним интересом слушает нянины сказки.
— Ну уж, все старье! — говорить он.
У Димы теперь товарищи — мальчики и учителя — мужчины, и он свысока начинает смотреть на баб: на няню и Мурочку, и даже на тетю Варю.
Он боится, как и прежде, тети Вари, но уже начинает храбриться и важничать с нею, впрочем, покамест только в своих мыслях.
Зато с няней и Мурочкой нечего стесняться! Вот он и разгуливает по детской, задрав нос, и критикует, и все, что прежде ему нравилось, кажется теперь вздором и глупостями, не стоящими внимания. И — что всего хуже — он выучился в школе таким словам, как «наплевать», «дурачье» и даже «свинья…»
— Димка! на Лизу наступил! — взмолилась Мурочка, бросаясь спасать свое сокровище — старую, полинявшую куклу.
— Бабье! — небрежно говорить Дима. — Что она, живая, что ли?
Да что ты озорничаешь, батюшка, — говорить старая няня, которая сидит у окна и, надев очки, штопает детские чулки на деревянной ложке. — Погоди, тете скажу.
— Очень боюсь! — бойко отвечает Дима, однако уходит подальше от сестриных игрушек и начинает что-то строгать.
Мурочка вытирает слезы себе и кукле (надо же думать, что Лиза заплакала, когда очутилась под Диминым сапогом) и начинает ее укачивать, напевая нежным голоском:
— Хи-хи! это днем-то! — смеется Дима у своего окна. — И днем и ночью спит.
— Тебя не спрашивают, — говорить обиженно Мурочка.
— Даже игры придумать не умеют, — небрежно ворчит Дима.
Ник устал бегать в саду и теперь сидит тихо, не балуется. Он строить себе вавилонскую башню на полу, и когда она с треском разваливается, опять собирает кирпичи и снова воздвигает стены.