Рабинович пришел на фабрику имени Клары Цеткин, чтобы предложить свои услуги в качестве снабженца. Директор фабрики побеседовал с ним и, убедившись в его высоких снабженческих качествах, созвонился с горкомом партии и выплакал разрешение, ввиду плачевного экономического положения предприятия, принять на работу еврея в качестве своего заместителя по снабжению.

Вытерев пот после такого сложного разговора, он сказал Рабиновичу:

— Всё в порядке. Пишите заявление.

Рабинович замялся и потом признался, что он не умеет писать. Огорченный директор лишь развел руками.

Десять лет спустя возле ювелирного магазина в Балтиморе останавливается лимузин и из него выходит всё тот же Рабинович, чтобы купить подарки жене и дочке. Когда продавщица упаковала все отобранные коробочки, потянувшие тысяч на восемьдесят баксов, Рабинович открыл кейс и стал отсчитывать кеш.

— О сэр, вы же могли бы выписать чек!

— Милая, если бы я умел писать, то я бы сейчас был вице-директором фабрики имени Клары Цеткин! — с достоинством и тоской по несбывшимся мечтам ответил Рабинович.

Это — образец бытовой ностальгии, по законам жанра, естественно, доведенный до абсурда.

Активный же совок не тратит душевные силы на личные переживания. Пользуясь некогда раскритикованной им в былые времена, как буржуазная уловка, свободой средств массовой информации, он во весь голос отстаивает нетленные для него совковые ценности. За время разгула свободной (буржуазной, конечно) прессы, он, совок, построил немало совковых крепостей и теперь отважно сражается на их бастионах, воплощая сталинский принцип «ни шагу назад».

Для примера помянем здесь несколько таких непреодолимых бастионов, в той или иной степени защищающих посмертную репутацию вождя народов.