Человек в зеленом мундире, щедрее прочих осыпанный серебром, брезгливо поморщился. Закурил. Откинулся. Переложил портфель из правой руки в левую. Махнул часовому.

Тот медленно стащил автомат, прицелился и дал очередь по вагонам.

Затихли...

Подъехали грузовики, заняли

обычные места. Верзила с портфелем поднял руку.

– Можно брать только съестное. Кто возьмет золото или вообще что-нибудь несъедобное, будет расстрелян как вор, посягнувший на государственное имущество. Verstanden (немецкий), усвоили?

– Jawohl (немецкий)! – гаркнули разом, хотя вразнобой. – Так точно!

– Also los (немецкий)! Do pracy (польский)! Начали!

Упали засовы, вагоны открылись.

Волна свежего воздуха плеснула внутрь, обдавая людей, будто чадом. Спрессованные чудовищным багажом, – чемоданы, чемоданища, чемоданчики, – люди теряли сознание, давились и давили других. Извивались возле дверей – рыбы, брошенные на песок.

– Внимание! Выходить с вещами. Забирать все. Вещи складывать у вагона. Пальто снять. Сейчас лето, не замерзнете. И марш-марш налево! Усвоили?

– Пане, что с нами будет? – Соскакивают на гравий, озираются беспокойно.

– Откуда вы?

– Сосновец, Бендзин... Пане, что с нами будет? – долбят и долбят, жадно вглядываясь в чужие измученные глаза.

– Не знаю... не понимаю по-польски.

Святая ложь: тех, кто идет на смерть, обманывать до последнего. Единственная доступная нам форма милосердия.

Невыносимо. Солнце расплавилось. Небо накалено. Воздух дрожит и расходится волнами. Порой налетает ветер, нагретый и распаренный, точно из бани. От сухости потрескались губы. Соленый вкус крови во рту. Тело слабое, непослушное. Пить! Ох, пить!

Накатывает из вагона разноцветная навьюченная толпа, будто слепая река роет новое русло... Но покуда придут в себя, радуясь воздуху и деревьям, узлы вырвут из рук, стянут пальто, отберут сумки, зонтики...