Анна размышляла.

Пришла весна. Ричард Глостер порой заглядывал в Сент-Мартин ле Гран. Герцог редко являлся с пустыми руками, и престарелые сестры Святого Причастия, несмотря на строгость устава, с нетерпением ожидали его визитов. Приволакивая ногу, Ричард входил во двор монастыря, белозубо улыбался, испрашивая у матери-настоятельницы благословения, а с сестрами был почтителен, хотя и умудрялся сказать каждой что-либо приятное – от важной и суровой сестры-ключницы до готовой расхохотаться без всякого повода сестры Агаты. Для монастыря же наезды герцога стали сущим благодеянием. Он не только оградил его от произвола болтонских монахов, но и владения Сент-Мартина увеличились земельными наделами в Литторондейлской долине, в монастырской церкви появилось прекрасное распятие из драгоценного красного дерева, а для сестер были доставлены из Йорка новые ткацкие станки.

Однажды, оставив свою свиту в селении, герцог явился в обитель в сопровождении одного лишь Джона Дайтона, который нес объемистую плетеную корзину. Мать Евлалия охотно впустила на монастырское подворье герцога, на Дайтона же взглянула с растерянностью. Она хорошо его знала, поскольку он нередко приходил слушать проповеди приходского священника в монастырскую церковь. Но впустить мужчину в обитель сестер Святого Причастия… Однако она сделала это, потому что так хотел Ричард Глостер.

Впрочем, этим отступления от устава не ограничились.

Когда Анна Невиль с дочерью спустилась во двор, девочка просияла при виде герцога. Тогда Ричард сбросил с корзины крышку, и оттуда показалась смешная обрубленная морда полуторамесячного щенка дога. Он поскуливал, опираясь на неуклюжие толстые лапы, и озирался вокруг. Глаза его были разного цвета: один голубой, другой аспидно-черный.

– Соломон! – ахнула Анна и невольно улыбнулась. Потом опомнилась и взяла себя в руки. Щенок не был тем самым Соломоном, любимцем ее юности. Он был пепельно-серой масти, но выглядел так забавно, что даже монахини всплеснули руками.