Так гориллы дошли до просеки, проложенной огнем туч, среди которой еще торчали обгорелые древесные пни да кое-где оставались островки травы и папоротников. На другом конце просеки из-за лиан выставлялись головы четырех чудовищ, созерцавших невиданное зрелище…

Огонь! Какие-то двуногие существа бросали в него ветви и сучья. По мере того как умирало солнце, ярче становилось пламя. Бледное сначала, оно стало красноватым, затем багряно-красным, и в внезапной тьме его дыхание становилось все более грозным… На львиный рев, упавший с силой метеора, самец-горилла ответил глухим ворчанием.

Львам огонь был неведом. Они никогда не видели, как он пожирает сухие травы и ветви. Им были знакомы только одни вспышки пламени – в. докучную грозу. Но они инстинктивно страшились палящего жара и трепетного колебания огня.

Но самцу-горилле огонь был знаком. Трижды он встречался с ним, когда тот трещал и со страшной быстротой распространялся в девственном лесу, Смутно в его памяти проносились образы смятения и бегства: тысячи бегущих лап, мириады крыльев. На его руках и груди остались рубцы от мучительных ран…

И охваченный смутными, отрывочными воспоминаниями, он остановился, и теснее придвинулись к нему самки. Львы же, влекомые любопытством, нерешительно, тяжелыми и в то же время легкими стопами приближались к невиданному зрелищу.

Двуногие существа следили за приближающимися хищниками.

Пятнадцать человек, черных как гориллы, походивших на них мясистыми лицами, огромными челюстями и длинными руками, стояли в огненном кольце. Семеро белых мужчин и одна женщина имели с человекоподобными только одно сходство – в руках. Здесь же сгрудились верблюды, козы и ослы.

Как шквал, налетал первобытный страх.

– Не стреляйте! – крикнул высокий белокурый мужчина статного сложения.

Рыкание льва прозвучало как голос далеких времен. Массивные туловища самцов, их гривы и громадные плечи-все обнаруживало страшную силу.