Он поднялся на верх каземата, где у амбразур толпились люди с мушкетами и аркебузами. Он не стал брать оружие. Будучи командиром, он не обязан это делать. Никто не увидит, как он рассыпает порох по полу.

Стоявшая в стороне Бекк даже не оглянулась на него, хотя по посадке ее головы он понял: она знает о его присутствии. Встав там, откуда ему не видно было почти ничего, он постарался выровнять дыхание и стал ждать начала атаки.

Когда отряд уже собрался спуститься по лестнице, которая должна была вывести их под землей за пределы стен Сиены, Эрик вспомнил кое о какой вещи.

— Отец! Разве ты не возьмешь это?

И вручил отцу полено. Длиной с руку Хакона и вдвое толще ее, оно было обмотано толстой веревкой. Полено было выдолблено изнутри. Из одного конца торчал клок сена, другой был забит тряпками.

— А! — Хакон спрятал топор в чехол и с радостью подхватил свою новую игрушку. — Красота, правда, сын? Даже название звучит приятно — «тромба ди фуоко»!

— Недолговечная красота. Она ведь стреляет всего один раз, правда?

— Она рождается, ярко живет всего мгновение и умирает! На мой взгляд, это — самая лучшая красота!

Хакон прищурился на грубый ствол, прикидывая, не войдет ли в него еще немного обломков металла. Но тут он осознал, какое действие могли возыметь его слова.

— Однако ты — не пушка, мой сын. Помни, что там, внизу, рисковать не следует.

Ответ прозвучал совершенно невинно:

— Ну конечно же, отец. Я буду жаться с тобой позади всех — как всегда.

Ударив сына по уху, чтобы спрятать улыбку, Хакон подтолкнул его к лестнице. Прежде чем последовать за ним, он бросил взгляд наверх, через дверь, выходившую на крышу каземата. Бекк стояла по одну сторону от стрелков, а Жан — по другую, оба спиной друг к другу.

— Ах, Ромбо.

Между Жаном и Бекк что-то произошло.