— А что внутри?
— Об этом не говорят, укладку разворачивают только во время церемонии. — Голос старца звучал серьезно, почти укоризненно.
— Но…
— Сверток как сверток. Кусок бизоньей кожи, выкрашенный красной охрой, а внутри ритуальные принадлежности, без них танца нет. Бывают табачная укладка, бизонья укладка, укладка солнечного танца…
— И укладка призраков. Знать бы, что внутри. Может, мы бы сделали ее сами.
— Нет. Этого тебе не скажу даже я. Если тебе придется когда-нибудь увидеть танец — увидишь и то, что нужно для обряда. Только ничего этого не будет. Все укладки потеряны. А что внутри — это стерлось из нашей памяти. — И старец рубанул воздух ребром ладони, будто ножом.
— А почему укладки выкрашены красной охрой?
— Потому что для индейцев красная охра священна.
— Но почему?
— Потому что так было всегда. — Старец засмеялся. — Том, ты задаешь столько вопросов, может, тебе все же податься в адвокаты?
Глава II
Как обычно после лета, втянуться в школьную жизнь было нелегко. Казалось, все ребята — это горошины разного размера, которые трясут и просеивают сквозь сито. В первые недели привыкаешь к новым учебникам, к новому расписанию, новым лицам. Потом в один прекрасный день все встает на место, и ты точно знаешь, где тебе положено быть и что делать в каждый из дней недели с восьми тридцати до последнего звонка в три часа дня.
Сито сделало свое дело — все теперь делились на друзей, врагов и серединок на половинку. Оказалось, у Тома в этом году врагов меньше, а серединок на половинку больше. Трое ребят ему нравились особенно — их вполне можно пригласить к себе домой, вместе заняться детской железной дорогой и строительством игрушечных ракет или сходить к ним.
Появился у него и настоящий друг, и это многое изменило в жизни Тома. Питу Каммингсу не страшно доверить самое важное, самое сокровенное. В школе он был новенький. Четырнадцать лет, худощав, лицо заостренное, по всем предметам дела у него шли блестяще. Подыгрывать учителям он и не думал. Наоборот, был не прочь повольничать и отколоть какой-нибудь номер, и это, естественно, навлекало на него учительский гнев. Но у Пита был хорошо подвешен язык, и ему всегда удавалось выкрутиться.