Среди этого молчания раздался голос одного из двух всадников:

— Эх, Самуил, какая глупая мысль пришла тебе в голову — выехать из Эрбаха в такое время и в такую погоду. Остановились мы в превосходной гостинице, такой, какой не встречали за всю неделю после нашего выезда из Франкфурта. Перед нами был выбор между теплой постелью и бурей, между бутылкой отличнейшего Гохгеймейра и ветром, рядом с которым сам самум покажется зефиром. И что же ты делаешь? Ты выбираешь бурю и ветер… Ну, ну, Штурм, — прервал свою речь молодой человек, сдерживая своего коня, метнувшегося в сторону. — Да, главное, — продолжал он, — хоть бы нас впереди ожидало что-нибудь приятное, из-за чего стоило бы поспешить, какое-нибудь очаровательное создание, в котором бы соединялись и улыбка утренней зари, и улыбка возлюбленной. Но, увы, красавица, к которой мы устремляемся, никто иной, как старая жеманница, именующаяся Гейдельбергским университетом. Вдобавок, свидание, которое предстоит нам, вероятно, будет ничто иное, как дуэль на смерть. Да, наконец, вызывали нас только к 20-му числу. Право, чем больше я раздумываю, тем более для меня выясняется, что мы поступили, как сущие дураки, что не остались там в тепле и покое. Ну, да уж видно я так устроен. Во всем я тебе уступаю. Ты идешь впереди, а я за тобой.

— Чего же ты жалуешься на то, что следовал за мной, — ответил Самуил слегка ироничным тоном. — Ведь я указываю тебе путь. Если бы я не шел впереди тебя, ты давно бы уже десять раз сломал себе шею, полетел вниз головой с горы. Ну-ка, держись крепче в седле, приободрись. Смотри, вот тут сосна легла поперек дороги.

Настало минутное молчание, в течение которого слышно было, как две лошади делали прыжок через что-то.

— Гоп! — крикнул Самуил. Потом, оборачиваясь к товарищу, он сказал:

— Ну, так что ты говоришь, мой бедняга, Юлиус?

— Я продолжаю, — сказал Юлиус, — жаловаться на твое упрямство и настаиваю на том, что я прав.