Не вставая с колен, Огюстина отняла передник от своего лица, залитого слезами, и воскликнула:

– Убей меня, но перестань терзать своими расспросами. Не смею ответить тебе.

Фермер попятился, поднял руку словно для удара. Но эта размахнувшаяся рука бессильно опустилась. Он сделал шаг к жене, поднял ее с колен, привлек к себе и прошептал упавшим голосом:

– Так это был он!

– Да, – чуть слышно вымолвила Огюстина, как будто облегченная этим признанием, и прибавила: – Образумься, Жан! Это большое горе! Но могла ли я не отдать ему ребенка? Подумай, ведь он все-таки его отец!

– Правда, – глухим голосом сказал Жан, – он имеет больше прав, чем я! Ты не виновата! Я виноват, прости меня! Он пользуется своею властью. Но как бы то ни было, это тяжелый удар!

– Неужели ты думаешь, что мне не тяжела разлука с сыном? Ведь я ему – родная мать! – сказала тоном искренней материнской скорби Огюстина, заливаясь слезами.

Тамбурмажор стоял в сторонке и наблюдал эту потрясающую сцену, не смея вмешаться в нее.

– Черт возьми, – буркнул он себе в усы, – дело осложняется! В скверную минуту попал я сюда. Опять подвернулся этот дьявольский Сигэ! Он вечно появляется, когда его не ожидают! Мог бы, право, выбрать другой день для того, чтобы прискакать сюда и перессорить этих славных людей. При виде их горя я решительно не смею заговорить о том, что привело меня к ним! Однако время не терпит! Ведь не могу я в самом деле из-за каких-то передряг с ребятишками допустить, чтобы провансальцы убили императора!

Между тем Жан Соваж сдавленным голосом расспрашивал жену.

Она сообщила, что приходский священник пригласил ее побывать у него со старшим сыном. Ей пришло в голову, что дело касалось записи мальчика на уроки катехизиса для приготовления его к первому причастию. Ничего не подозревая, она отправилась в дом священника и сильно встревожилась, найдя там военного, а именно Сигэ. Тот не говорил ничего. Но священник, осведомленный об их тягостном, безнадежно запутанном положении, сказал ей, что она должна покориться Божественному Промыслу.