— Люди мудрые говорят.

— А они есть?

— Кто? — Эйе потянулся рукой к финикам и меду.

— Мудрые люди.

— Они находятся даже здесь, в этом помещении.

— В самом деле? — Фараон откинулся чуточку назад, как бы выставляя напоказ свои крепкие, массивные челюсти. И засмеялся. Нет, он захохотал. Нет, он вдруг захлебнулся в смехе.

Глядя на него, начинал смеяться то один, то другой.

Он передавался — этот смех — от одного к другому.

Вот уже смеются все. Даже Нефертити. Даже застенчивый Семнех-ке-рэ. А о принцессах и говорить не приходится: девушкам палец покажи — уже хохочут…

Пенту наклонился к Маху и сказал вполголоса:

— Его величество — жизнь, здоровье, сила! — чувствует себя хорошо.

Маху ответил:

— После трапезы он будет ждать тебя.

В этом неожиданном веселье, которое напало на всех — а иначе никак не скажешь, — веселье, явно нездоровом, искусственно подогретом, непоколебимо мрачным оставался один: его высочество Эйе. Он неодобрительно посматривал на жену свою Ти — такую немножко сморщенную, но все еще живую задорную женщину. Может быть, Эйе видел дальше, чем все. Или знал больше других. Кто это может сказать? Если бы здесь присутствовал живописец и ваятель Юти, он, несомненно, изобразил бы полтора десятка бездумно-веселых людей и сурово-задумчивого Эйе. Одного старого мудреца среди легкомысленных людей. Одного воина среди подвыпивших. Так бы изобразил Юти. И он, наверное, был бы прав…

Эйе сказал, сохраняя задумчивость:

— Что такое мудрый человек? Некий певец, разъезжавший по городам в древнее время — при царе Усеркаафе, выразился так: мудрый человек такой же, как все, разница лишь в том, что он больше думает и меньше других болтает.

— Это трудно, — сказал фараон.

— Что — трудно?

— Болтать.

— А я что говорю? — сказал Эйе. — То же самое!