А позади оставалась родная земля. В предзакатной дымке плыли темно-синие тени Сары-Арки. Как по команде остановились верблюды. Женщины, дети, старики — все смотрели назад в глубоком молчании. И чем дольше смотрели они, тем острее становилась боль разлуки с родиной. Будто когтями разрывало сердце. Глаза застилал теплый и горький туман. Что ждет их впереди? Новое горе? Но разве сравнится оно с этим горем расставания…
Вдруг в вечернем остывающем воздухе возникла тоскливая, захватывающая душу мелодия. Пела четырнадцатилетняя девочка на стригунке чуть в стороне от каравана. Она рыдала в такт песне, словно олененок, попавший в беду. «Елим-ай» — песней всенародного горя было это.
Никто не смел прервать этот гимн скорби. Тяжело вздымалась грудь Сейтена, и не мог он взмахнуть рукой: «Прекратить!» В тягостном молчании слушали люди чистый и высокий плач девочки. В еще светлое небо, к самому зениту поднимался он из степи:
Родимые края скрываются из глаз…
О родина моя! Рыданья душат нас.
За что, господь, за что народ наш безутешный
Кому не лень гнетет и гонит всякий раз?
Мы с тайною мечтой из милых мест ушли,
С понурой головой невесть куда ушли…
Что в стороне чужой найдешь, народ мой бедный,
Дороже и родней покинутой земли?
Невзгоды и тоска нас душат с детских лет,
Не распустив цветка, теряет стебель цвет.