— Все готово? — спросил Кучум, не выказывая легкого раздражения, что овладевало им каждый раз при разговоре с умным и хитрым визирем.

— Еще вчера все было готово, мой хан, — ответил тот, как бы подчеркивая свою расторопность и одновременно давая понять, что проверять его излишне.

"Может показаться, что я здесь совсем ни к чему", — подумал Кучум, сверля визиря пристальным взглядом. Но вслух мягко обронил:

— Ты, как погляжу, всю жизнь только и делал, что послов принимал.

— Каждая птица свое место в стае знает, — ответил, как всегда, иносказательно визирь. Но Кучум заметил как дернулось его плечо, что тот обычно тщательно скрывал, как и свою хромоту, усилившуюся после ранения.

— Смотри, как бы наши нукеры не перепились. Перед послами-то.

— Можно подумать, пьяных они не видели. Иду, — как равному кивнул Карача-бек и, мягко ступая, вышел из шатра.

— Верно, скоро мне придется ему кланяться, — плюнул в сердцах Кучум.

Еще несколько лет назад он бы самолично подпалил своему визирю пятки на костре за такой поклон. Но время меняет людей. Изменило и его. Да и после смерти Алтаная не стало у него более близкого человека, нежели Карача-бек. Близкого только по делам, но не по душе. Тягостен удел правителя…

Меж тем завыли карнаи, им вторили зурны, послышались глухие удары в нагары

Зрелище, открывшееся перед ним, зачаровало даже его. Никогда прежде ханский холм не был столь богато и торжественно украшен, не слышали окрестные леса столь громкой музыки.

На всех башнях городка висели разноцветные флажки и знамена, перекрещенные длинными хвостами бунчуков. Дорога от посольских шатров до его, ханского, была устлана цветастыми восточными коврами, вдоль которых застыли две сотни отборных воинов в блистающих на солнце доспехах. Внизу мягко светились иртышские воды, а небо окаймляли узорчатые белые облака, делая картину законченной и праздничной.