Гиль уж и дверцу услужливо распахнул.

И тут приклеилась к Ильичу какая-то баба. Бежит сбоку и немножечко сзади и на ходу что-то клянчит все, клянчит.

Ильич прибавил шагу, однако настырная баба не отставала.

Левка стоял тут же, поблизости, и потому прекрасно все слышал. Ныла баба о том, что у какого-то зятя ее, который вез хлеб из деревни, люди заградотряда реквизировали все подчистую, хотя хлеб был для родни, а не для продажи, и, следовательно, изъятию не подлежал согласно недавно изданному декрету.

Ничего хитрого тут не было. Ну отобрали. С кем не бывает. Известное дело, лес рубят — щепки летят. Однако по плаксивой и в то же время отчаянной физиономии бабы Левка сразу понял: просто так она не отцепится.

Владимир Ильич это тоже сообразил. У самой машины он задержался, спросил:

— Вы кто будете?

— Попова я, в больнице кастеляншей служу…

И тут же снова завела свою песню про отобранный хлеб.

— Отобрали? Кто отобрал? Заградотрядчики? Это они неправильно поступают. И мы на это строго укажем, — сказал предсовнаркома, грассируя сильнее обычного. — Однако продовольственные трудности временные. Скоро наладится подвоз продовольствия…

Левке стало скучно, он глянул по сторонам.

Вокруг машины собралась небольшая толпа, готовая, впрочем, в тот же миг расступиться, едва шофэр тронется с места. В тот момент, когда Ильич говорил про трудности, Левка заметил, как меж стоявшими вкруг «Тюрка-Мэри» людьми высунулась рука, сжимавшая небольшой пистолет. Рука была тонкой и, несомненно, женской. Наверное, потому в первую секунду пистолет, направленный в Ильича, показался Левке неопасным, словно бы ненастоящим.

Ужасно глупо!

Это продолжалось одну-две секунды, но и того хватило. В следующий миг Левка бы точно крикнул: «Берегись!» (своего оружия у него по инструкции не было), да только оказалось поздно.