Пристав поклонился, но табака не взял:

– Оскорбляют бога ныне люди всеми их членами: глазами, ртом, руками и прочими, один нос не участвует, и изобрел человечий злой умысел – табак, дабы через него и нос был участником в грехе.

«Сие есть ханжество!» – чуть было не выкрикнул Унгерн и поблагодарил бога, что сдержался.

Под окном послышался чей-то окрик, что-то круто осадил коня. Вслед за тем в покои вбежал запыхавшийся толмач, трижды крикнул: «Едут!» – стал уговаривать штатгальтеров, чтобы вышли они боярам навстречу.

Накинув струящийся синевой атласный плащ, Броман сухо ответил:

– В резиденции царя обязанность свою мы, послы, знаем и поступим сообразно с нею.

Штатгальтеры не спешили, всячески оттягивая время, дабы не унизить величие короля Густава-Адольфа, Броман медленно прицеплял шпагу к золотой перевязи, а Унгерн встряхивал широкополую шляпу, придавая перьям большую пышность.

Толмач и пристав выходили из себя, блюдя честь царя, мысленно обзывали великих господ послов «гусаками свейскими». Штатгапьтеры спесиво покинули покой и встретили множество бояр, назначенных для почетного приема представителей державных особ, ровно на середине лестницы. Выступил вперед именитый Голицын в шапке красного бархата с собольей опушкой, острым взглядов смерил штатгальтеров с головы до ног и надменно произнес:

– Великий государь и царь и великий князь Михаил Федорович, всей Великой и Малой и Белой Руси самодержец, приказал вам прийти к нему.

Отдав поклон, послы двинулись к выходу. За ними следовала свита в серо-синих плащах.

У ворот уже ждала послов царская колымага; приосанились возники в длинных шелковых с бархатом кафтанах, а кругом колымаги послы усмотрели всадников, отличавшихся не только блеском оружия, но и пышностью одежд.

Когда посольский поезд тронулся, три отряда московских дворян шествовали впереди, а позади шел отряд из свейских сановников. Дети боярские скакали перед самой колымагою.