Паромщик резко забрасывал нос судна на гребень волны и удерживал его в таком положении. Ага, понятно — таким образом он преодолевает влияние турбуленции и сохраняет такую бешеную скорость. Лошадей меняли каждые полчаса, и они делали добрых девять миль в час. Два буксирных конца были привязаны к верхним оконечностям шпангоутов на носу и на корме. Один из паромщиков ехал на задней лошади форейтором, подгоняя переднюю криками и щелканьем бича. На корме сидел другой паромщик, угрюмый, с крюком вместо правой руки; левой он держал румпель и вел судно по извилистому каналу с мастерством, вызывавшим у Хорнблауэра восхищение.

Вдруг конские копыта зацокали по каменной мостовой, и Хорнблауэр лишь в последнюю секунду успел сообразить, что происходит. Лошади, не сбавляя скорости, неслись теперь под низким мостом, едва помещаясь на узком бечевнике между водой и опорой моста. Форейтор прижал голову к лошадиной гриве. Хорнблауэр едва успел соскочить с сундука и присесть. Рулевой громко рассмеялся, видя его замешательство.

— На пароме нужно поворачиваться живо, капитан, — крикнул он. — «Две дюжины кошек тому, кто последний спустится с рея! » У нас в Котсуолде такие штучки не пройдут, а вот вам бы размозжило голову, если бы вы не поторопились.

— Не позволяй ему грубить, Горацио, — послышался из каюты голос Марии. — Вели ему замолчать.

— Это не так просто, дорогая, — ответил Хорнблауэр. — Он — капитан этого судна, я — всего-навсего пассажир.

— Тогда иди сюда, чтоб он не мог тебе грубить.

— Да, дорогая, сейчас.

Хорнблауэр предпочитал сносить насмешки рулевого, лишь бы не упустить возможность посмотреть каналы, за последние тридцать лет преобразившие английскую экономику. А впереди Саппертонский туннель, чудо техники, величайшее достижение современной науки. Его непременно надо увидеть. Пусть рулевой хоть лопнет от смеха. Видимо, это старый матрос, списанный на берег из-за увечья, и ему приятно подтрунивать над флотским капитаном.