— Слушай, Бычище! — начал Патер, воткнув гвоздодер между еще годным сиденьем и треснувшей спинкой.

— Что скажешь, преподобие? — откликнулся Бык, активно работая киянкой.

— Нет желания попутешествовать? Без войны.

— Меня и здесь неплохо кормят.

— А не читал ли ты, случайно, прокламацию некоего, — Патер налег на гвоздодер, — Мартина Лютера?

— Не читал, и тебе не советую. А ты что, читаешь что-то кроме Библии? — Бык отодвинул Патера и всунул ладони в щель между сиденьем и спинкой, — Наложи на себя епитимью.

— Если даже простой булочник это понимает…

— Что я такого понимаю? — скамейка в руках Быка с хрустом разорвалась пополам, — Ты говоришь так, как будто я случайно угадал какую-то неизвестную мне прописную истину.

— Я прочитал прокламацию и она показалась мне разумной, хотя этот Лютер поносит Римскую Католическую церковь на чем свет стоит. За это я наложил на себя епитимью — сходить с паломничеством в Рим.

— А я здесь причем? Я что главный грешник в этих краях, что ты приговариваешь меня к паломничеству аж в Рим?

— Скажешь, что ты не грешник? И не главный? Выискался тут праведник! Я твои грехи не хуже тебя знаю. Епитимья здесь не при чем, просто в хорошей компании в дороге веселее. Помниться мне, ты этим летом собирался на юг.

— То я на турнир собирался. Если ты пойдешь со мной на турнир, я пойду с тобой в Рим.

— С турнирами связаны семь смертных грехов…

— Сказал бы я, сколько грехов связаны с Римом, да булочники до стольки считать не умеют.

— Не богохульствуй!

— А у меня индульгенция на богохульства. Вот, видел? — Бык помахал какой-то бумажкой.

— Эх… — Патер тяжко вздохнул, — этот Лютер писал про индульгенции. И мне показалось, что в чем-то он прав.

— Слушай, друг, если ты начал сомневаться в вере, давай мы лучше сходим не в Рим, а к этому Лютеру и сожжем его на большом костре.