Знакомый офицер, мичман Суханов, подошел к Вере и графине Лиле.
— Николай Евгеньевич, — спросила графиня Лиля, — неужели?.. Совсем?
— Да… Убился… Судьба… Доля такая…
— Убился?.. Что же это? — сказала Вера.
— Сорвался… Это бывает… Молодой…
— Бывает… — с негодованием говорила Вора, сама не помня себя. — На потеху публике… Иллюминацию готовили!.. Потешные огни У него же мать!.. Отец!..
— Это уже нас не касается, — сухо сказал офицер. — Несчастный случай.
— Вера!.. Вера, — говорила графиня Лиля. — Что с тобой? Подумай, что ты говоришь!
Вера шла опустив голову. Та свеча, что донесла она от Казанской, была загашена этим глухим стуком живого человеческого тела о землю. Ее душа погрузилась в кромешный мрак, и только выдержка заставляла Веру идти с графиней и Сухановым к дому. Они тряслась внутренней дрожью, и все ей было теперь противно в том прекрасном мире, который ее окружал.
Вера не хотела выходить на смотр экипажей и выездов и к завтраку, хотела отговориться нездоровьем. Генерал второй раз прислал за ней.
В комнате Веры графиня, стоя перед зеркалом, пудрила нос.
— Боже!.. Как загорела! — говорила она. — И нос совсем красный. И блестит!.. Какая гадость!.. Тебе хорошо, в твои восемнадцать лет и загар — красота, а мне нельзя так загорать… И полнею тут. Прогулки не помогают…
Блестящие черные глаза графини Лили были озабочены. Она подвила спереди челку, поправила шиньон. Вера смотрела на нее с ужасом. «Как может она после того, как тут убился матрос, думать о своей красоте!..»
Графиня Лиля заглянула в окно.
— Вера, — сказала она, — тебе пора садиться в брэк. Генерал уже забрался в него. Когда тебе перевалит за тридцать, милая Вера, нужно обо всем подумать. Что-то нам покажет Порфирий?.. Я догадываюсь… Я думаю, что я даже отгадала… Идем, Вера!..