— Чего это с ним? — спросил Миша. — Припадок, что ли?

— Не знаете разве, что он был в голову ранен? — сердито отозвался Сеня. — Я ему говорил не ездить, обождать, а он ни в какую. Да мы еще в тамбуре всю ночь простояли, мест не было. Проводница так пустила, и то спасибо.

— В больницу ему надо, — сказал Миша, подумав. — В госпиталь лечь, на обследование. Не о часовенке думать, а о здоровье своем. Совсем загнется, если не прекратит мучить себя.

Я бестолково стоял рядом, не зная что делать. Мимо прошел милиционер, подозрительно покосился на нас. Наверное, подумал, что мы пьяного дружка сопровождаем. Именно такое впечатление Павел и производил: голова его свесилась на грудь, глаза закрыты.

— Ничего, сейчас отпустит, — сказал Сеня. — Немного подождать надо, такое уже было.

— Ну-ну, — произнес Заболотный. — Подождем-с.

Так мы и сидели на лавочке, молчали, пока Павел приходил в себя. Я думал о том, что денег ему в Москве, скорее всего, собрать не удастся. Но сам готов был помогать всячески, чем только смогу. Вспомнил о Жене: у нее было много знакомых художников, скульпторов, некоторые очень известные, может быть, кто-то из них раскошелится? Надо переговорить. А Борис Львович, муж бывший? Тоже вариант, не из худших. Тем более, воцерковленный человек, что ему стоит пожертвовать на благое дело? Не оскудеет, а в глазах Жени даже поднимется. Но больше всего я сейчас тревожился о самом Павле. Вскоре он выпрямился, сумрачно поглядел на нас и сказал:

— Ладно, хватит сидеть, поехали к атаману Колдобину.

Ослушаться его никто из нас как бы и не посмел, только Миша украдкой подмигнул мне да постучал пальцем по лбу. Но я не обратил на его жест никакого внимания. В пути Павел вдруг стал чрезвычайно разговорчивым. Возможно, после перенесенного приступа наступило какое-то расторможение.