— Енерала схоронили, у церквы.
— Какого генерала? — спросил Федор, уставясь на прабабку, изумлявшую поведением.
— Белого енерала, — сказала та, быстро набирая твердость в голосе, — с царскими медалями.
Федор бросил книжку, огляделся, закрыл окно, проверил, нет ли кого за дверью.
— Путаешь, бабуль? — спросил он после, заглянув бабке в линялые глаза, будто застиранные былыми слезами. — Тут атаманы да капитаны от красных в Монголию уходили, а про генералов литература не упоминает.
— Что ж литерадуре поминать, — сморщилась бабушка Евдокинишна. — Поп наш, дядька мне двоюродный, да я — вдвоем енерала схоронили. Другим не ведомо было.
— Это какой поп? — допытывался Федор.
— А его потом в дверях церквы и повесили, — пожевала сизыми губами бабушка Евдокинишна.
Часть первая
Золотые горы
1
Одиннадцать вагонов поезда нестерпимо провоняли человечьей гнилью. Несло от каждой лавки, узлов с барахлом, от свисавших с верхних полок грязных ног, бабьих юбок и из-под юбок, от всей краснорожей сволочи, дезертиров, спекулянтов, мешочников, шулеров и рецидивистов. Даже в окно поддувало вонью из клозета.
Поезд медленно продвигался по февральским снежным заносам на восток, к Уральским горам. На станциях его брала штурмом озверевшая в ожидании толпа: закидывали мешки и чемоданы, лезли в окна, на крышу, набивались в проходы, приносили с собой новую вонь и, захватив место, располагались надолго. Стоянки длились дольше, чем ехали, но выходить из вагона было чудовищной глупостью. Обратно можно было не попасть. Станционные торговки совали в окна вареные яйца, яблоки, кренделя, кульки с семечками, взамен получали сахар, чай, мыло, редко — мятые «романовки» или «керенки».