— Что-то мне шепчет на ухо, что ты не скоро это сможешь, — посерьезнел Вайнсток. — Дела твои, как я слышал, швах.

— Ну, не так чтобы очень, — бодрился Федор. — Ты же не хоронить меня сюда пришел и деньги не на венки принес?

Они отошли в сторону, чтобы не путаться в ногах и чемоданах толпы.

— А там, куда ты едешь, — ответил вопросом на вопрос Вайнсток, — есть что-нибудь, кроме похороненных надежд России?

— Эх, Гриша, давай не будем об этом, — вздохнул Федор. — Но ты все-таки человек, Григорий. Что бы я без тебя делал?

— Что бы вы все без нас делали? — переформулировал Вайнсток. — Что бы эта страна делала без нас? Ты никогда об этом не задумывался?

— У тебя сегодня остро встал национальный вопрос? — кисло поинтересовался Федор.

— Он у меня всегда стоит в полный рост. Это дело принципа и моей гордости. Россию умом можем понять только мы, евреи. Но никто из вас не хочет этого признать.

— Видишь ли, Гриша, — осторожно сказал Федор, — вопрос можно поставить иначе: нужно ли России, чтобы ее понимали вашим умом?

— Ты шовинист, — рассердился Вайнсток. — Проклятый юдофоб. И как у такой замечательной мамы вырос такой черносотенец! Где бы сейчас вообще была эта нелепая страна, если бы мы не сделали в семнадцатом году вашу русскую революцию?

Федор пожал плечами. Разговор становился все менее приятным и более обременительным, учитывая ту пачку денег, что лежала у него в кармане. Его долг Вайнстоку возрастал в геометрической прогрессии.

— Тихо загнивала бы на оккультно-масонских дрожжах, — в тон Григорию ответил Федор. — А так благодаря вашей революции у нас теперь есть закваска мученичества и исповедничества. Многих это, знаешь, вдохновляет. Говорят, мучениками выложена дорога в рай.

Вайнсток усмехнулся и хлопнул его по плечу.