Об этом не было принято говорить в замке. Однажды он попытался в самой невинной форме завести разговор об этом со своим земляком, но тот шарахнулся от него, как от зачумленного. И вот теперь имам Синан сам открывает перед ним один из секретов этого высшего обряда. Исмаил почувствовал, что лицо его стало горячим. Было ясно, сегодня с ним должно случиться что-то важное. Не хочет ли старик приблизить его к себе? Тогда эту демонстрацию можно воспринимать как акт доверия.

Такие мысли появляются прежде, чем какие бы то ни было подозрения.

Лежащий на циновке приподнялся. Постоял некоторое время на коленях. Затем встал и с них. В ожидании того момента, когда он обернется, сердце фидаина застучало сильнее. Его преклонение перед этим человеком не знало пределов, снискать его благосклонность было счастьем.

— Ну что ж, говори, Исмаил, — сказал имам довольно высоким, привычно-недовольным голосом. Такого тона он придерживался даже тогда, когда повода для недовольства не было.

— Твое повеление выполнено, — взволновано, испытывая чувство восторженной благодарности, громко произнес фидаин.

Имам повернулся к нему. Это был широколицый, безусый человек с заметным шрамом на подбородке. Его правое веко замерло в вечном прищуре — как и шрам на подбородке, следствие падения с коня в юности. Этот прищур придавал лицу Синана внимательное, изучающее выражение даже тогда, когда он не хотел этого. Впрочем, оно всегда шло человеку, обладающему огромной властью.

— Ты говоришь, что мое повеление выполнено, — в голосе имама появилась повествовательная интонация, клонящаяся в сторону сомнения.

— Аллах свидетель! — поспешил сказать Исмаил. — Уже завтра дюжина вестников примчится сообщить, что войско Хасмейнского эмира внезапно повернуло вспять.

— И что, эмир Бури мертв?

Фидаин смешался.

— Ты молчишь?

— Эмир Бури жив.

Имам прошелся по своей странной молельне, шаркая подошвами расшитых мелким жемчугом туфель по каменному полу.