Шандор Хорват, пышноусый, с плотным ежиком чуть седеющих волос, стоит у раскрытого окна «Колизея» и смотрит вниз, на молчаливый людской поток. Сотни черных зонтов, блестящих от дождя, венки, цветы…

Рядом с Шандором Хорватом его старший сын Дьюла, высокий, худощавый, в строгом черном костюме. Губы закушены, в глазах невыплаканные слезы. Правая рука беспомощно согнута в локте и поддерживается черной повязкой.

— Н-да!.. Тысяча девятьсот пятьдесят шестой!.. Не зря говорят, что високосный год приносит несчастье. Зимой — сибирские морозы и землетрясение, весной — дунайской потоп, а теперь… А ведь год еще не кончился. Еще листья на деревьях не облетели.

Хорват покосился на сына.

Щеки и подбородок Дьюлы тщательно, как у патера, выскоблены. Волосы отутюжены. Тугой воротничок белой рубашки облегает крепкую красную шею. Голова на плечах держится непринужденно-гордо. Выражение лица вдумчивое, с ясной печатью скромного, давно привычного достоинства.

«Аристократ, да и только», — подумал Хорват и вспомнил годы, когда Дьюла, чумазый неказистый паренек, кочегарил на пароходе. Ох, как давно это было! Все успел перезабыть профессор, поэт. Короткая, память у молодых.

Шандор захлопнул окно.

Дьюла отошел к камину, сел и тупо уставился в неяркий огонь в очаге.

Печальная мелодия, все время звучавшая в приемнике, замерла. Теперь доносится голос радиорепортера — сочный веселый тенор. Он не привык, не умеет вещать о печальном и потому звучит странно, режет слух.

— Тысячи людей стекаются на кладбище Керепеши. Трудящиеся венгерской столицы провожают в последний путь останки безвинно погибших товарищей. У гроба Ласло Райка стоят его близкие и друзья: Юлия Райк с сыном, Имре Надь, Геза Лошонци…

Умолк диктор. И снова траурная мелодия.