– Я хочу знать о тебе все, – проговорила она, сжимая мои жесткие пальцы. – Ты бреешься. Это делает тебя странным, ты внушаешь страх, как католический священник. Ты – ученый муж или еще и воин?

– Судьба забрасывала меня из страны в страну, от нищеты к богатству, словно искру, подхваченную ветром, – ответил я. – А еще я путешествовал по вершинам и глубинам своей души. Изучал философию с ее идеализмом и материализмом, штудировал сочинения древних авторов. Устав от слов, я обозначал понятия цифрами и буквами, как Раймонд. Но ясности так и не достиг. И потому избрал крест и меч.

Немного помолчав, я продолжил:

– Какое-то время я был и купцом. Научился двойному счету, который делает богатство лишь видимостью. В наши дни богатство стало только строчками в книгах – так же, как философия и святые таинства.

Чуть поколебавшись, я понизил голос и произнес:

– Мой отец был греком, хоть я и вырос в папском Авиньоне.

Она вздрогнула и точно в удивлении выпустила мою руку.

– Я так и думала, – тихо промолвила она. – Если бы ты носил бороду, твое лицо было бы лицом грека. Неужели лишь поэтому ты в первый же миг показался мне таким знакомым, словно я знала тебя всю жизнь и искала твое прежнее лицо под этим, нынешним?

– Нет, – ответил я. – Нет, совсем не поэтому.

Она боязливо огляделась по сторонам и спрятала подбородок и губы в складки вуали.

– Расскажи мне о себе все, – попросила она. – Но давай будем прогуливаться вдоль стен и делать вид, что любуемся храмом, – чтобы не привлекать к себе внимания. Ведь кто-нибудь может меня узнать…

Она доверчиво положила свою руку на мою, и мы начали медленно прохаживаться по храму и осматривать императорские саркофаги, иконы и серебряные ковчежцы с мощами святых. Мы двигались плечом к плечу. Когда ее ладонь коснулась меня, словно огненная струя пронзила мое тело. Но боль эта была приятной. Я принялся вполголоса рассказывать: