Семен Владимирович взял с купейного столика яблоко с уже потемневшим надкусом и показал его Косте.

— Твое, — сказал он. — Ни проводник, ни наша болтовня — ничего тебя не брало. Женька вон с верхней полки упал, ты все равно не проснулся. Решили, что тебя только царевна Елисея разбудить может. Да она что-то все не заходила.

— Ладно, слезай с «хрустального гроба», чаю попей. Подъезжаем уже, минут сорок осталось.

Костя глянул в окно. Там бежали непрерывной чередой высокие стройные сосны с медными стволами, и склонившееся уже к вечеру июльское солнце мигало в промежутках между стволами светом тревоги. Он сел, свесил ноги и, опираясь руками на обе верхние полки, прыгнул в проход прямо перед носом отшатнувшейся Наташки. На столике его дожидался стакан с давно остывшим чаем и бутерброд с копченой колбасой. Ребята подвинулись. Костя сел и приступил к трапезе.

Он все еще с трудом верил, что едет в Карелию в компании ребят без взрослых. Сема не в счет, ему хоть далеко за тридцать, но почти свой. Костя думал, что таких взрослых не бывает, чтобы «свой», а вот Сема как раз такой. Только у Кости все равно еще не получается его Семой называть, он один его и зовет Семеном Владимировичем.

«И как это меня все-таки отпустили, — не переставал удивляться Костя, глядя в окно на убегающий частокол меднокорых колонн. — То на даче по шоссе на велосипеде прокатиться запрещали и на речку купаться один не ходи, а тут в Карелию. С одним только Семой. Да еще ведь и на дорогу раскошелились, и на еду. Это, наверное, потому, что отец сам привел его полгода назад в только-только открывшийся рядом с их домом клуб скаутов». И все равно не верилось.

— Доел? — вывел его из задумчивости Семин голос.

— Угу.

— Тогда помогай вещи доставать, а то потом одна суета будет.

Ребята поднялись и начали вытаскивать из багажника байдарки, палатки и рюкзаки.