Микаэла опустила листок. Улыбка грусти осветила ее лицо. Этим завещанием Олив и в смерти сумела сохранить свою порой грубоватую любезность.

— Где вы ее схоронили? — спросил Лорен, к которому раньше других вернулся дар речи.

Пако указал в сторону, на небольшой холмик, на котором в свете заходящего солнца виднелся силуэт распятия.

— Да, Олив, — прошептал Лорен, — это место как раз для тебя. Будешь лежать одна под открытым небом, в согласии с собой и с этими бескрайними просторами.

После того как они постояли у могилы Олив и простились с покойной, Грейс приготовила поминальный ужин. Это была трапеза в честь необыкновенной женщины, и каждый принял в ней участие в память о собственных отношениях с миссис Дэвис. Один только Лорен Брей не мог проглотить ни кусочка. Он сидел, глядя в свою тарелку, еда в которой давно остыла, и молчал. И у могильного холмика он был единственным, кто не произнес ни одного прощального слова, обращенного к Олив.

С той минуты Брайен больше не спускал с лавочника глаз. И когда Колин стала собирать тарелки, а Пако со своими товарищами ушел играть в карты, он осторожно приблизился к своему пожилому другу.

— Мистер Брей, почему же вы там, у могилы миссис Олив, даже не сыграли на своей губной гармошке?

Лавочник поднял на мальчика глаза, на его лице появилась вымученная улыбка.

— Если бы я взялся за губную гармошку, я, пожалуй, навлек бы на себя гнев покойницы до самого Судного дня. Олив терпеть не могла мою игру.

Брайен заморгал.

— Но сейчас бы ей понравилось, мне кажется, — сказал он. — Ведь больше всего на свете вы любите играть на губной гармошке. А когда любишь человека, отдаешь ему то, что сам любишь больше всего. Вы же сами мне так говорили.