— Уверяю вас, сэр, я отлично помню этот случай, так как то была предсмертная речь милорда Четема — всего полчаса спустя он лишился сознания. Тогда я был на галерее лордов и, хотя с тех пор прошло пять лет, помню каждое его слово, будто он говорил это вчера. «Должны ли мы, — вопрошал он, — пятнать блеск нашей нации постыдным отказом от ее прав и владений? Неужели народ, еще пятнадцать лет назад внушавший страх всему миру, теперь падет так низко, что скажет старинному врагу: „Забирай все, что у нас есть, только даруй нам мир“?» И не забывайте, сэр, что лорд Четем говорил это при совсем иных обстоятельствах. Франция собиралась вмешаться в войну на стороне генерала Вашингтона, и мысль о том, что к нашим заокеанским бедам добавится европейский конфликт, многих повергла в состояние близкое в панике. Лорду Четему пришлось поддержать милорда Норта, готового согласиться на любые требования американцев, кроме предоставления им независимости, ибо поступить так в тот момент означало оставить нас открытыми для других «последних» требований французов. Как мог лорд Четем, чьему руководству мы обязаны блистательными победами над Францией в Семилетней войне, не подняться со смертного ложа, чтобы выразить протест против позорной глупости?

— И все же предложение его светлости Ричмонда было разумным, — заметил мистер Гиббон. — Продолжение войны в семьдесят восьмом году вынудило нас эвакуировать Филадельфию, чтобы защищать Нью-Йорк и оборонять от французов Вест-Индию, а наше положение ухудшилось еще сильнее, когда в семьдесят девятом году против нас выступили испанцы.

— А в восьмидесятом дела пошли совсем скверно, — добавил генерал Кливленд, — когда наша блокада побудила русских, шведов, пруссаков, датчан и австрийцев прибегнуть к политике вооруженного нейтралитета в отношении Англии, а голландцы присоединились к нашим противникам.