Караульный тут, который в доску для безопасности бил, подходит. Княжна к нему: "Не проходил ли кто незнакомый через двор. По какому случаю в поздний час пение?"
- Никак нет, - отвечает караульный, - седьмой раз дом обхожу. В доме такое несчастье, как можно... Уж я б его, певца, чичас князю Удалу представил, он бы ему прописал!
С тем и ушла. Головку к шелковой думке приклонила, - к подушечке махонькой, - вздохнула, об судьбе своей горькой призадумалась, однако ж слеза не идет: черт свое дело сделал!
В лампочке керосин вышел, дрема ее стала клонить. Заснула она тихо-благородно, косы-змеи под себя подостлавши. Ан тут черт ей в сонном видении и является.
И не то что в своем обыкновенном подлом виде, а во всей, можно сказать, неземной красоте. Кудри вьются, глаз пронзительный, ус вертит, в бессловесной любви ей признается... Девушке много ль надо? Испужалась она спервоначалу, а потом огонь у нее по жилам пробежал, потянулась она к нему, как дитё...
Да, видишь, черт времени не рассчитал: петух тут первый закукарекал, сгинул бес, как дым над болотом. Так на первый раз ничего и не вышло...
Терек шумит, время бежит, никакого княжне облегчения нету. Подруги ее уговаривают: "Пойдем, Тамара, хоть к речке, смуглые ножки помыть!" Она упирается: "Нет мне спокоя, днем об женихе тоскую, по ночам тайный голос меня душит. Никуда не пойду!"
Испужались подружки, пошли к князю Удалу. Так мол и так, неладное с Тамарой творится, надо меры предпринять. Князь чичас к ней, дочка единственная, нельзя без внимания оставлять.
- Что ж, - говорит, - дитё... Я мужчина, человек старый, слов настоящих не знаю. Кабы твоя мать покойная была жива, она бы тебя в минуту разговорила. Однако не тужи, достаток у нас, слава Тебе Господи, немалый, девичьи слезы вода. Надо себя в порядке содержать, а не то, чтобы по ночам неизвестные голоса слушать.