Зато сейчас – верней, тогда, когда он к ним вернется, она будет уже красотка хоть куда! Вот только, вдруг вспомнил сержант, главное, чтобы волосы у нее были светлые. Или тогда уже пусть будут совсем черные, с синевой, то есть масть вини. Но только бы не трефы! Потому что и об этом ему тоже было сказано. А вспомнив это, сержант вспомнил и другое, а это другое было, прямо сказать, не из очень приятных. Сержант нахмурился, остановился, посмотрел по сторонам…

И нахмурился еще сильнее. Ну, еще бы! Ведь он увидел, что совсем неподалеку от него патрульные – судя по форме, вестфальцы из корпуса Жерома Бонапарта, – патрульные задержали проходившую мимо них стройную даму в вуали и, путая немецкие и французские слова, стали допытываться у нее, кто она такая и что здесь делает. Дама гордо молчала.

За долгие годы службы сержант так и не привык к союзникам, он их не любил. Более того, он им не верил, но терпел – потому что, как-никак, а пригласил их император. Но даже всякому терпению бывает предел! И поэтому когда один из солдат грубо схватил даму за руку и попытался было приподнять вуаль, сержант не замедлил вмешаться.

– Эй, приятели! – сказал он, подходя к вестфальцам. – А ну-ка полегче! Император не воюет с дамами, – и при этом он так недвусмысленно глянул на офицера, старшего в патруле, что тот посчитал за лучшее не перечить.

Оно и неудивительно, пехота всегда отступает перед кавалерией!

А Дюваль между тем продолжал:

– Мадемуазель! – и он галантно поклонился незнакомке. – Простите, что я заставил вас ждать. Служба!

Дама согласно кивнула, взяла сержанта под руку, и они удалились, оставив союзников в растерянном недоумении.

Когда сержант и незнакомка уже достаточно отошли от патрульных, дама приподняла вуаль и тихо сказала:

– Благодарю вас, сержант! – на чистейшем французском, с едва заметным южным акцентом.