- Пока змее не раздавишь голову, она будет жалить, - степенно, подражая седым военачальникам, сказал сын.

- Царевич прав: Мамая надо лишить головы, - кивнул Едигей.

- Это сделаю я! - Кутлабуга вскочил, хан жестом снова усадил его на подушку. Он с трудом душил закипающий гнев. Фряги!.. Проклятые пауки, наживающие горы золота и серебра на работорговле, это они вскормили Мамая, безродного мелкого наяна, ставшего крымским темником. То-то Мамай ни разу не разорил Кафу, как делали прежде улусники Крыма. Ему и без того щедро платили. Ему поставили целый легион наемников, когда он пошел воевать Москву. Видно, у разжиревших фряжских тарантулов засалились глаза, раз им неведомо, что сегодня Орда - это не Мамай. Когда-то ханы за деньги продали генуэзцам Кафу и другие морские порты. Тохтамышу на то плевать - он не выдавал им ярлыков и тарханных грамот, он не торговал ордынскими землями, и потому он вернет Кафу мечом. Пусть жадная торгашеская свора лишний раз убедится, что над ее денежной силой стоит иная сила, пострашнее. Кафу, пригревшую Мамая, он разорит до нитки, разорит и Сурож, и Корчев, а фрягов заставит выкупить собственные жизни такой ценой, которой хватит на годовое жалованье войску. Потом он выметет этот торгашеский сволок с берегов Крыма и всей Таврии. Богатых купцов на земле довольно, и все они норовят сесть хозяевами на скрещении торговых путей, где серебро само течет в руки. Венецианцы, турки, арабы, жиды, ганзейцы - набегай!

Тихим голосом приказал:

- Ты, Кутлабуга, возьмешь три тысячи своих крымцев, и завтра к рассвету они должны быть готовы к походу. Остальные пусть мирно кочуют к зимним аилам. Ты, Едигей, возьмешь войско, кроме первой тысячи моего тумена, и поведешь в Сарай. Отпускай по дороге тех, чьи кочевья окажутся близко. В Сарае отпустишь всех, своих ногайцев тоже. Но сам подожди меня, я не задержусь долго. Скажи моему старшему сыну: нынче на Руси, в Литве и Казани собрали много хлеба.