Нет, он не безумец, этот черный крымский улусник. Да, сейчас бы совсем неплохо в московском пожаре выжечь память о злосчастной битве на Дону, чтобы о ней не рассказывали страхов. Но Мамай подобен тем людям, которые хорошо различают далекое, не видя того, что у них под носом.
- Что Мамай говорит обо мне?
- Он сказал: пусть-де хан Тохтамыш повеселит душу на саранском троне да побережет наш тыл, пока управляемся с Москвой.
Хан слабо улыбнулся - Мамай, конечно, сказал не так. Тохтамыш знает, как говорит Мамай, охваченный злобой: много и громко. Не это ли его сгубило? Полководец на войне должен только спрашивать и приказывать. Других речей ему не следует произносить даже во сне.
- Иди, - приказал гонцу. - Передай главному юртджи: пусть поставит тебя во второй тумен на полный корм. До моего слова ни ты сам, ни один из твоих людей не должны шагу ступить от расположения тумена.
Тохтамыш послал за молодым ногайским мурзой Едигеем, который поддерживал его своим мечом в борьбе с врагами, не раз обнаруживал храбрость зрелого воина и разум трезвого мужа. Сидя перед палаткой, показал Едигею письмо.
- Что скажешь?
- Скажу: я бы пошел и взял такое блюдо. - Молодой военачальник выдержал тяжелый взгляд хана.
- А если ловушка?
- Аркан годится, чтобы поймать коня или молодого бычка. Но еще никто арканом не поймал тигра.
Тохтамыш встал с седла, громко хлопнул в ладоши. Выскочившему из палатки юртджи приказал: