— Да оно так, а все-таки… — вздохнула хозяйка.

— Перестань, Нила, — остановил ее Матвей Кузьмич. — Не объест парнишка.

Отец сидел на венском стуле, вертя в руках картуз, а я стоял около, нагнув голову, глядя на хозяйку исподлобья. Разговор мне не нравился — было обидно, хотелось сказать отцу: «Пойдем! Не останусь я тут!».

Но вспомнились долгие сборы и волнения матери, школа, бегающие по двору мальчишки, и я молчал, решив претерпеть все. Да и старый Рыбин нравился мне, он казался гораздо добрее, откровеннее и приветливее хозяйки.

— Ну так… Я поеду, — оказал отец и встал. — У меня еще дела.

Сердце мое похолодело. Я боялся, что не выдержу, разревусь, и ухватился за руку отца.

— Филипп Михайлович, вы не спешите. Пообедали-ба с нами, — елейно-сладким голосом предложила Неонила Федоровна.

— Нет, спасибо… Счастливо оставаться.

Отец уже натягивал картуз, а я прижался к нему, вцепившись в рукав.

— Ну, Ёрик, оставайся с богом. Учись, не балуйся. Вы тут, Неонила Федоровна, приглядывайте за ним. Поначалу в школу проводите, дорогу покажите. Впервой он у чужих. Дичок. Привык в степи бегать, а тут, как ни говорите, большое село… Все незнакомое…

Неонила Федоровна заквохтала, поминутно вытирая сжатые губы передником:

— Как за своим дитем будем доглядывать. И не сумлевайтесь, Филипп Михайлович.

Отец прижал меня к себе, и я ощутил на своей щеке его колючие, пропахшие табаком усы…

Я и опомниться не успел, как он и Матвей Кузьмич вышли. Очнулся, когда за воротами загремели колеса тавричанской брички. Я рванулся было из комнаты во двор, но меня придержала за рукав Неонила Федоровна и внушительно-строго сказала:

— А ты куда? Зась!

Она говорила не так, как мои отец и мать, не «по-орловски» и не по-украински певуче, подобно тавричанам, а «по-своему», нижнедонским казачьим складом, с прибавлением частицы «ба» чуть ли не к каждому слову: «сиди-ба», «пойдешь-ба», с частым произношением «и» вместо «ы» и наоборот.