А уж потом и о себе побеспокоились — и поселились, можно сказать, без стеснения. Нумера капитана и унтер-шихтмейстера оказались во втором этаже, небольшие, но уютные светлицы — стол в простенке меж двух окон, мягкая софа и некий альков, глубокая ниша с кроватью за плотным занавесом… Ползунов не успел еще осмотреться и дух перевести, как явился неугомонный Ширман, избыточной бодростью веяло от него.

— Ну, как опочивальня? — живо осведомился. — А как голова?

— Раскалывается, — поморщился Ползунов.

— Жаль, — вздохнул капитан сочувственно. — А я полагал, вместе пообедаем. Примешь для сугрева — и голова прояснится. А? Устрицами закусим… — пытался расшевелить Ползунова, но тому и впрямь было не до устриц:

— Освободи, не могу.

— Ну что ж, — отступился капитан, — коли так, отлеживайся. А я расстараюсь насчет лекаря.

Но Ползунов и от лекаря отказался: само пройдет, а вот чайку бы горячего не помешало.

— Будет тебе чай, — пообещал Ширман, довольный тем, что хоть как-то может услужить больному товарищу.

А дальше все — как во сне. Ширман ушел. А Ползунов опустился на софу, прижавшись затылком к прохладной стене, закрыл глаза, словно таким положением утишая боль — и тотчас поплыл куда-то, погружаясь в густую вязкую тьму… Сколько пробыл в таком состоянии, трудно сказать — может, час, а может, меньше. Очнулся внезапно — то ли от прежней боли, сжимавшей виски, то ли от скрипа двери и мягких, вкрадчиво-осторожных чьих-то шагов, с трудом размежил веки и, словно сквозь плывучий туман, увидел поодаль от него стоявшую женщину.