Счастью Рогнеды не было предела, она была готова расцеловать Блуда за заботу о малыше, за его твердость и любовь к Ярославу.

Но счастье длилось недолго, сказалась неуемная тяга Владимира к женскому телу, каждую красавицу, какую только видел, князь желал сделать своей. Пусть на день, на час… Каково Рогнеде терпеть такое? У Владимира еще жены пошли – гречанка, монахиня-расстрига, которую еще князь Святослав для старшего сына привез из-за ее красоты, потом Мальфриду за себя взял и дальше не собирался сдерживаться.

А ведь и сыновьям Рогнединым власти за отцом не видать, потому как старший сын уже в Новгороде сидел, потом был сын той самой гречанки, которого она еще от Ярополка зачала, и только потом ее собственные. Куда ни кинь – всюду клин!

Рогнеда не просто обиделась на мужа, всплыли горести прошлых лет, недаром ее сам Владимир Гориславой прозвал. Надругался, родных убил и снова пренебрегает, беря и беря себе других. Княгиня не выдержала и решила разрубить узел одним махом, надеясь, что сыновья при том не пострадают.

Ночью князь проснулся от капнувшей на руку слезинки, вскинулся:

– Ты… ты что?!

Над ним нависла рука Рогнеды с зажатым в ней большим ножом! Женщина не смогла совершить задуманного, она все же любила своего неверного мужа.

– Да! Ты уничтожил мой род, полонил землю моего отца, но теперь не любишь ни меня, ни моего младенца! – Она не смогла бы объяснить, почему говорила только об одном сыне, точно и не было двух других, младших.

Но князь и слушать не захотел ни объяснений, ни оправданий Рогнеды. Он хорошо понял, что теперь рядом с ней даже спать опасно, разъярился:

– Чего тебе не хватает?! Злата, серебра, скоры, челяди – всего вдоволь. Старшей княгиней назвал…

И тут случилось совершенно непонятное, Рогнеда вдруг… разрыдалась. Наружу выплеснулась давнишняя женская обида:

– Ты… с Мальфрид… свадьбу… А меня… только насильно… Даже наряда… не было…