Доле самым банальнейшим образом спросил:
— Читали вы Томаса Вулфа?
Я:
— Читал.
Пауза.
— И нравится вам?
Ну и ну! Но после этого Доле, пожалуй, сделался мне вдвое дороже.
Встал немного размять ноги. Бросилась в глаза раскрытая нотная тетрадь на рояле. Вошел в комнату и начал ее перелистывать. «Серенада ля мажор» Стравинского. Заметил карандашные поправки в тексте.
— Вы правите Стравинского? — спросил я громко, чтобы было слышно на террасе.
— Не Стравинского, — объяснила она, входя в комнату, и открыла передо мной титульный лист. — Это первое издание. Очень небрежно напечатано. Вот взгляните. — Она указала мне нотную строку. — Здесь не отмечен переход от шести восьмых к семи восьмым, у Стравинского такое немыслимо. Мне пришлось потрудиться, прежде чем я разобралась.
Да. Вот она какая, Нина. Часами корпела над партитурой. Она проиграла мне этот отрывок в обоих вариантах. Было ясно, что она права.
— Вы понимаете, это ведь все меняет, — волнуясь, сказала она.
— Пожалуй, для вас, исполнителей, — произнес Доле с террасы.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Нина.
— Слишком вы переоцениваете ремесло и все эти тонкости. Стравинский, когда писал, об этом и не думал. Писал как пишется. А потом оказывалось: все так и должно быть.
— Тебе же не безразлично, как ты кладешь краску, так или иначе? — напряженно спросила она.
— Конечно, не безразлично, — ответил он. Я услышал, как хлопнула пробка. Это он открыл бутылку граппы. — Но я не корплю и не прорабатываю все в том смысле, в каком ты имеешь в виду.