— Скажи-ка… давно ты промышляешь этим… делом?

Тот отвечал без запинки, как человек, хорошо знающий и уважающий свое ремесло.

— Тридцатый год. В феврале исполнится ровно тридцать лет.

— Ничего себе. Срок немалый. Как видно, ты не принадлежишь к числу людей, часто меняющих профессию. И все время с этой штукой?

Он кивнул на деревяшку.

— Что вы! С ней я только пятый год — с тех пор, как инвалиды вошли в моду. Сначала, в молодости, у меня был паралич правой стороны. Потом некоторое время я был слепым и ходил в темных очках. У меня тогда был мальчик-поводырь. Но работать вдвоем мало толку. Одно время ходил по деревням погорельцем из Даугавпилса. Только ведь нынче скорее цыган подаст, чем деревенские. Я и глухонемым был…

Он подождал, пока хозяин запишет. Карандаш в руке Артура Сукатниека нервно бегал по бумаге. Такого откровенного цинизма он и вообразить себе не мог.

— И за все это время тебе не пришлось столкнуться с полицией и судом?

Нищий махнул рукой.

— Сколько угодно! В нашем деле без этого нельзя. Если попадешься только раз или два в год, такой год считается удачным.

— Значит, участок тебе знаком. Надо полагать, тюрьма тоже. И тебе ни разу не приходило в голову бросить нищенство и взяться за честный труд?

— Нет, не приходило. Оно мне по нутру… За честный труд, говорите вы? Вы что хотите сказать, что мой труд нечестный?

Артур Сукатниек нервно засмеялся.

— Именно это я и хотел сказать. К сожалению, должен был сказать. И ты не стесняешься назвать это трудом? Да ведь это же величайшее нахальство, жульничество и надувательство, какое я когда-либо наблюдал.

Нищий нахмурился. Глаза его гневно сверкнули.

— Это я и до вас тысячу раз слышал. Но глупость никогда не станет мудростью, сколько ее ни повторяй. От вас я ждал иного.

Он выразительно посмотрел на книжные полки вдоль стен, потом перевел взгляд на заваленный бумагами письменный стол.