– Извините, Василий Васильевич… мне два слова.

– Что вам?

– Ведь Александра Николаевна – отличная работница. Другой такой не найдем, и дело хорошо знает, и не из лодарниц-барышень. Нам же будет труднее, если вместо Болховской вы нам дадите какую-нибудь хорошенькую цацу.

– Это не мое дело… Председатель…

– Ну, положим, Василий Васильевич, все зависит от вас. Скажите председателю, – он и отменит свое решение.

– Да вы что? Влюблены, что ли, в Болховскую? Так вы и похлопочите для нее о другом месте. А у нас не благотворительное учреждение.

– То-то для многих барышень благотворительное… Хотя бы для ваших двух кузин… А порядочную работницу гонят.

– Прошу вас не читать мне нотаций.

– Какие нотации? Просто мы по-свински сделали. И попадем в газеты. И поделом…

Уржумцев очень боялся газет и испуганно спросил:

– Это кто же может написать такую пасквиль?

– Да хоть бы и я? Вы думаете, нечего рассказать? Очень даже много, – вызывающе сказал Ардалион Иванович.

– Вы, верно, закусывали? – с презрительной усмешкой сказал Уржумцев.

– И закусывал и выпил. А мне обидно, хотя я за Александрой Николаевной не ухаживал. Я ведь не так нравлюсь женщинам, как вы.

Уржумцев знал, что Ардалион Иванович был знающий и отличный служака, и им дорожил и председатель правления, и его хорошо знал один из крупных акционеров, имевший большое влияние на правление и особенно на председателя. Все знали, что старенький помощник выпивает, но на это смотрели сквозь пальцы. И Уржумцев, слегка понижая тон, сказал:

– Я попрошу председателя… Только вряд ли… А на газеты мне наплевать… Мало ли врут.

– Так вы, Василий Васильевич, решительно гоните Болховскую?..

– Повторяю, я ни при чем.

– Ну что ж, ловко! Верно, какую-нибудь цацу определите? А я с цацой служить не хочу и пойду объясняться к председателю… Пойду еще закусывать и не побоюсь… И без вашего правления найду место!..