Чуть погодя из ольхового куста снова раздаются выстрелы. Один за другим пять выстрелов. Пули опять жужжат возле Клявы. Но ему не страшно. Об этом он и не думает — на уме у него только одно: сумасшедший, что он делает? Застрелят, как пить дать! Один против десяти!..

Спина уже не болит. Он дергает лошадь и мчится галопом. Знает, что стреляют не в него.

Дроги с грохотом подпрыгивают. У Клявы пересохло во рту, словно от сильной струи горячего воздуха. Солдат, сидевший на телеге, лежит ничком поперек дороги — каска слетела, но зацепилась ремешком за подбородок. Из затылка черной струйкой бьет кровь, течет по уху и виску. Немец дрыгает ногами, как недавно та лошадь. Одну руку он подмял под себя, а другой как-то странно, словно играя, колотит по песку. Клява проехал по его ногам.

А выстрелы все трещат и трещат. Может, Кляве только так кажется? В ушах гудит. В висках громко стучит кровь.

Он отпускает вожжи и прямо вываливается из дрог. Как очумелый, машет жене, хочет крикнуть ей. Но губы словно слиплись, не могут произнести ни слова.

Жена стоит, где стояла. Только повернулась и смотрит на пригорок. Она как будто не слышит выстрелов, не видит, как немцы, осадив взбесившихся лошадей, поворачивают обратно. Она видит только ольховый куст, маячащий зеленым клубком на пригорке.

Всадники разбились на группки. Только двое скачут по дороге. Четверо — справа и трое — слева. Ясно… они обходят. Окружат. Схватят.

Клява непроизвольно вскидывает руки. Хочет что-то крикнуть сыну. Но снова опускает их, не издав ни звука.

Нет уже никакого смысла. Петерис поднялся из своего укрытия. Раньше, чем всадники снова показались на дороге. Он понял то, что понял бы каждый. Девять конных от одного пешего не побегут.

Клява смотрит. Не только глазами, всем существом. Он задыхается, сжимает руками частокол, чтоб не упасть.