Митюшин не верил ушам, когда узнал, в чем его обвиняет и чем угрожает старший офицер, поверивший боцману.

– Вашескобродие! Дозвольте объяснить!

– Молчать! – крикнул старший офицер.

Митюшин смолк; казалось, положение его безнадежное… Старший офицер продолжал говорить и, взвинчивая себя гневом, уже грозил, что за подобное преступление присудит в арестанты.

– Под арест! На хлеб и воду! И если еще кому-нибудь дерзость – выпорю! – закончил старший» офицер.

Гнев его в ту же минуту стал утихать… Точно грозовая туча разразилась. И он словно смутился, когда мог увидать в этом бледном, страшно серьезном лице «преступника» страдальческое выражение и в глазах что-то тоскливое, словно бы полное укора и в то же время смелое.

– Вашескобродие! Дозвольте объяснить! – снова начал Митюшин.

– Что можешь объяснить? Боцман все доложил, какой ты гусь…

– Боцман, Вашескобродие, оболгал меня!

– Ты врешь… Разве боцман станет клеветать на матроса?

– Я бога помню, Вашескобродие, и не вру! Боцман в отместку накляузничал, и вы изволили поверить… На суде правда окажет, Вашескобродие…

Лицо Отчаянного дышало такой правдивостью и голос звучал такой искренностью, что матрос уже не казался «преступником», заслуживающим тяжкого наказания, и строгий офицер невольно смущенным тоном спросил:

– Ты ругал боцмана и грозил побить?..

– Точно так, ваше благородие!

– Разве боцман тебя теснил? Ведь с тобою все хорошо обращались?

– Точно так, Вашескобродие. Боцман не теснил, и все со мною обращались по закону…

– Так почему же ты оскорбил боцмана?

– Он тиранствует над матросами, Вашескобродие, и нет ему узды. Вам неизвестно, какой он взяточник и как бьет людей… И когда он поднял на меня кулаки в своей каюте, я не позволил… Сказал, что дам сдачу… Каждый это скажет, если доведут… Закона нет драться и оскорблять… И матрос может чувствовать! За дерзости я виноват, вашескобродие. Но не бунтовал и не подстрекал к неповиновению. Я только говорил матросам, что по закону нельзя драться, что надо жить по правде и по совести. Это разве бунт?