Не стало вдруг ни джентльмена с белыми подкрученными усами, ни маленького человечка с седоватой козлиной бородкой, ни калифорнийской учительницы, задрапированной в красный шелк, которая только что скользила по залу, поигрывая пальцами, ни этого молодого блондина, который то и дело оказывался рядом и смотрел на нее в упор и даже подмигивал ей время от времени, пока она кружилась в объятиях Гарри, то находя, то теряя мелодию, прислушиваясь к биению собственного сердца.

— Ну, Исабель! Идем на палубу!

— Гарри, я не должна. Я никогда…

— Сейчас там никого нет.

И эта светящаяся полоса, эта теплая пена неподвижной ночи увлекла в свое обреченное смятение все мысли о Марилу, о тете Аделаиде, о магазинчике на улице Ницца и уютной квартирке на Гамбургской, бросила их к смолкшему винту, разорвала, превратила в клочки моря, а потом швырнула в темноту и оставила Исабель — потерянную, сникшую, влажную, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, с горячими струйками слез — в объятиях Гаррисона Битла.

— Ну, расскажи, какая была свадьба, Джек?

— Романтичная, Билли, романтичная, как в старом фильме с участием Филлис Калверт.

— Неужели они никого не пригласили?

— Нет, они были только вдвоем в церкви возле «Хилтона». А я подсматривал за ними из-за колонны. Эти вещи меня очень волнуют.

— Дай-ка мне половинку твоего безе!

— Больно много просишь и мало даешь взамен. Не забывай, что ты мне теперь не ровня!

— И раньше не был! Попомни мои слова: я еще увижу, как ты моешь уборные.

— Ну а пока?

— Ладно уж. Скажу Ланселоту, чтобы он оставил тебе бутылку.

— Вот это другой разговор, Билли.

— Э-э! Обезьяна и в шелку обезьяна…

— Скажи, какой догадливый! Она точно была одета в белое шелковое платье и вуаль из органди.