Ланселот снова исчез под стойкой и снова появился. Теперь он вставил в глаз монокль на шелковом черном шнуре и надел высокий котелок. Потом добавил к коктейлю ложку сливочного крема, ложку шоколадного и ложку мятного и придвинул запотевший холодный бокал к разгоряченному лицу Чарли.

При виде трех смесей — коричневой, красной и зеленоватой — англичанин из Глоустера притих. Осторожно — по глотку — он отпил из каждого бокала, и его усы окрасились в цвета национального флага какой-то страны, которая еще не провозгласила независимости.

— Один «Аламо»! — успел выдохнуть Чарли, прежде чем свалился без чувств.

Исабель, сидящая возле Джека, приняла из рук Ланселота высокий бокал с грейпфрутовым соком, разбавленным виски.

— Remember the Alamo?

— Грейпфрутовый сок! — сказал Джек.

Исабель сделала первый глоток и скривилась.

— Но ведь я вообще не пью…

— Значит, ты отвергла мое шампанское?

— Нет, нет! Я пила. Но ведь от шампанского не пьянеют.

— Мне вспоминаются мои годы в Калифорнии, — с негой в голосе сказал Томми, перебирая клавиши рояля. В его глазах появилось мечтательное выражение. — Бар в Окленде во времена великого запрета. Мы были такими молодыми, легкомысленными! Наши плечи еще не знали груза забот, который тяжелеет с годами. Я был молодым только один раз в жизни, сеньора, — Томми подмигнул Исабели, — и любил обыкновенную статистку, которую, если ей верить, звали Лэйверн О'Молли. В одном из фильмов она подавала веревку Дугласу Фэрбенксу, который пробирался в замок. Мы были тогда молодыми, романтичными и очень любили петь.

Томми с силой ударил по клавишам и извлек из своей диафрагмы глухое ворчанье. Его влажные глаза внимательно взглянули на Исабель и Джека.