— Madame, I love you! 

Он наклонился близко, и Наташа чувствовала запах его духов, душный, глухой, совсем не знакомый и очень беспокойный.

«Если любить его, — подумала она, — то от этих духов с ума сойти можно.»

— А ведь вы разговаривали с негром? — сказала она, слегка от него отстраняясь.

— And I will never in my life forget you! 

Не слышал? Или не хотел ответить?

Да и не все ли равно.

— Коктейль вкусный. Как он называется?

— Я знаю очень много вкусных вещей, — отвечал Гастон. — Мы как-нибудь поедем с вами на один островок… довольно далеко. Там одна малаечка что-то вам покажет, чего у вас в Англии совсем не знают.

— Странный вы человек, Гастон Люкэ. Скажите мне, чем вы вообще занимаетесь?

— Вами. Я вами занимаюсь.

Он взял ее руки и, смеясь, поднес к губам.

И тут она обратила внимание на его пальцы. Они были грубые, с маленькими плоскими ногтями, хорошо отделанными, но некрасивой формы. Но главное уродство, пугающее, как смутное воспоминание о каком-то страшном рассказе, — был далеко отставленный, несоразмерно длинный большой палец, почти доходящий до первого сустава указательного.

«Рука душителя», — подумала Наташа и все смотрела и не могла отвести глаз, но смотрела исподтишка, словно если он заметит, что «узнан», тут и произойдет нечто ужасное, чего она не знает и представить себе не смеет.

Он поднял бокал и сунул ей в рот соломинку.

— Ну, еще! Ну, еще! Вкусно? Весело? Чудесно?

И беспокойный запах его духов вошел в нее, как хлороформ, против которого каждый усыпляемый инстинктивно борется и которому сладко и безвольно покоряется, когда почувствует, что нет уже для него в жизни другого дыхания, кроме этого, нежеланного, единственного, блаженного.

— У вас странные руки! — говорила Наташа и почему-то смеялась.

— Я очень устала. Я сегодня ездила в Довилль.