Напрягая последние силы, Айвангу переполз лунную тень от Сэнлуна и облегченно вздохнул: отсюда уже рукой подать до селения. Пешком идешь – не успеешь вспотеть, а на собачьей упряжке едва успеешь выкурить трубку…

Айвангу вполз на торос и глянул в черноту горизонта. Будто мелькнул огонек, и сразу стало жарко, под малахаем волосы взмокли. Ослабшие мускулы налились новой силой, и Айвангу быстро соскользнул с тороса. Упираясь руками в рваных рукавицах в плотный снег, он подтягивал непослушное тело с одеревеневшими ногами. Огонек больше не показывался: кто станет понапрасну жечь лампу в глубокую ночь?.. Хотя, как водится исстари, когда охотник запаздывает до темноты, в сенях его яранги зажигают светильник – кусочек мха в нерпичьем жиру. В яранге Кавье, наверно, понадеются, что огонь зажгут в сенях у Сэйвытэгина, а Сэйвытэгин подумает наоборот. Даже если и горит такой светильник, его отсюда невозможно увидеть: далеко, а кроме того, яранги в Тэпкэне входами обращены на запад: как же с восточной стороны увидишь слабый огонек?

Вот если бы зажгли огонь на маяке… Луч там острый, пронзительный, пробивает толщу тумана. Но маяк светит только летом, когда через пролив идут большие пароходы. Красный веселый домик стоит на холме, откуда охотники высматривают моржей и китов. Его поставили в прошлом году, в год гибели «Челюскина». Айвангу тоже таскал бревна. Все радовались новому красному домику, но Кавье плюнул в эту радость, заявив, что морские звери, испугавшись яркого луча, оставят этот берег. Многие поверили его словам: кто знает, все ли новое хорошо? Ведь было такое: американская шхуна расстреляла лежбище у Инчоунского мыса, и моржи три года избегали выползать на отмель. Кто-то предложил сжечь маяк. Белов, узнав об этом, собрал стариков, уважаемых охотников и долго говорил с ними. Прошел год, маяк стоит, и моржи идут прежней дорогой, не боясь скользящего по волнам луча. Кавье, правда, продолжает утверждать, что моржей стало меньше, но это, наверно, по привычке: все старые люди говорят, что раньше всего было больше…