О том, что Анетта Жераес действительно боялась воспаления легких, можно было судить по довольно потертому меховому манто, которое она захватила с собой, чтобы уберечься от холода. Наброшенное на ее красивые плечи, оно то и дело сползало, а я рыцарски помогал ей водворять его на место. Впрочем, защита от простуды – мера, к которой прибегают все разумные люди, приезжая с экватора. Столовая Альвареды отапливалась только маленькой керосиновой печкой, стоявшей в углу, и холод в комнате ничем не отличался от холода на дворе.

Передо мной стояла бутылка вина. Я наполнил бокал своей новой знакомой. Она выпила его залпом.

Я взглянул на нее слегка удивленно:

– Как вы быстро!

– Я совсем продрогла, – объяснила она. – Сразу после ужина я уйду.

Она говорила по-испански с бразильским акцентом, певуче растягивая слова и смягчая некоторые гласные и согласные.

Когда мы отужинали и встали из-за стола, Анетта Жераес незаметно ускользнула, попрощавшись только с Альваредой и его женой. Гости разбрелись по всему дому. Жетулиу Амейра с супругой и я сели пить кофе рядом с большим стендом, освещенным неоновыми трубками, где па фоне лазурного атласа блистали немыслимо яркие и пестрые бразильские бабочки; в глубине гостиной Розмари Оливарес со своей секретаршей пытались разжечь огонь в гранитном камине. Разглядывая бабочек, я подумал, что некоторые наши художники упрекнули бы бразильскую природу в формализме.

– Жетулиу! – воскликнула Розмари Оливарес, отчаявшись растопить камин. – Советую тебе, когда ты будешь в Баие, освежаться воспоминаниями об этом вечере!