За дюнами в отблесках вечерней зари дремало море, спокойное и суровое. Маленькая рыбачья деревня, приютившаяся там, где песчаные дюны смыкались с берегом, выглядела в легком тумане, как огромный опал. Небо казалось украшенной драгоценностями чашей, из которой лился вечерний сумрак; воздух бодрил неотразимым острым запахом прибоя; и весь пейзаж был проникнут утонченной прелестью вечернего моря. Несколько парусников дрейфовало вдоль темнеющих, одетых елями берегов. На колокольне маленькой белой церкви, расположенной на дальнем берегу, звонил колокол; нежный и сонный, этот сладкий колокольный звон плыл над водой, сливаясь со стоном моря. Огромный вращающийся маяк на утесе у входа в гавань вспыхивал теплым, золотистым светом на фоне ясного северного неба, словно дрожащая, трепещущая звезда доброй надежды… Вдали, параллельно горизонту, тянулась извилистая серая лента дыма — там проходил пароход.

— Красота, какая красота! — прошептала Аня. — Я полюблю эту гавань, Гилберт. А где наш дом?

— Его не видно отсюда — вон та березовая роща возле маленькой бухты скрывает его от глаз. Он примерно в двух милях от Глена, и еще миля отделяет его от маяка. У нас будет не так уж много соседей. Возле нас только один дом, и я не знаю, кто там живет. Ты не боишься, что тебе будет одиноко, когда я буду уезжать к пациентам?

— Нет. Маяк и этот восхитительный пейзаж составят мне компанию… А кто живет вон в том доме?

— Не знаю. Если судить по его виду, не похоже, чтобы его — обитатели могли оказаться — в строгом смысле слова — родственными душами. Как ты думаешь, Аня?

Дом представлял собой большое, солидное строение, выкрашенное в такой ярко-зеленый цвет, что по сравнению с ним пейзаж казался блеклым. За домом располагался сад, а перед парадной дверью прекрасно ухоженный газон, но почему-то все вместе производило впечатление какой-то скудости и наготы. Возможно, причина крылась именно в чистоте и опрятности: и дом, и амбары, и сад, и огород, и газон, и ведущая к дому дорожка — все было в абсолютно безупречном порядке.