— Я думаю, она устала, — сказал Мэтью, который не проронил еще ни слова с тех пор, как вернулся из конюшни. — Лучше всего, Марилла, уложить ее в постель.

Марилла как раз и размышляла о том, где положить Аню спать. Она приготовила кушетку в каморке возле кухни для желанного и долгожданного мальчика. Но хотя там было и чисто и опрятно, все-таки для девочки это место казалось неподходящим. О том, чтобы поместить это бездомное создание в комнате для гостей, не могло быть и речи, так что оставалась только комната в мезонине, выходившая окнами на восток. Марилла зажгла свечу и велела Ане следовать за собой, что та и сделала, забрав по дороге со стола в передней свою шляпу и саквояж. Передняя была пугающе чистой, а маленькая комнатка в мезонине, куда они вошли через минуту, казалась еще чище.

Марилла поставила свечу на треугольный столик с тремя ножками и откинула одеяло на постели.

— У тебя, наверное, есть ночная рубашка? — спросила она.

Аня кивнула:

— Да, две. Заведующая приютом сшила их для меня. Они ужасно тесные. В приюте всегда всего не хватает и все всегда тесное — по крайней мере, в таком бедном приюте, как наш. Я терпеть не могу тесные ночные рубашки. Но человек может в них спать так же сладко, как и в прелестных пышных рубашках с рюшем вокруг шеи. Это единственное утешение.

— Ну, раздевайся скорее и ложись. Я приду через пять минут за свечой. Я не доверю тебе погасить ее. А то еще и пожар устроишь.

Когда Марилла ушла, Аня печально огляделась кругом. Выбеленные стены были такими пугающе голыми и унылыми, что она подумала, что они, должно быть, сами страдают от своей наготы.